Биографическая справка || РАН о Моисееве || Статьи Моисеева ||  Статьи о Моисееве || Сайты ]
 [  Биографиия Пригожина || РАН о Пригожине || Статьи Пригожина || Статьи о Пригожине]
[ Контакты для связи || Конференция "Эволюция Инфосферы" || Виртуальный форум || Трибуна Форума || Голос Чернобыля || Точная Механика || Наши Гости ]
[ Гостевая книга || Пишите нам || На главную страницу || Виртуальный магазин || Поиск ]


Олвин Тоффлер

НАУКА И ИЗМЕНЕНИЕ
(Предисловие)

 


Современная западная цивилизация достигла необычайных высот в искусстве расчлене­ния целого на части, а именно в разложении на мельчайшие компоненты. Мы изрядно преуспели в этом искусстве, преуспели настолько, что нередко забываем собрать разъя­тые части в то единое целое, которое они некогда составляли.

Особенно изощренные формы искусство разложения целого на составные части приняло в науке. Мы имеем обыкновение не только вдребезги разбивать любую проблему на ос­колки размером в байт или того меньше, но и нередко вычленяем такой осколок с помо­щью весьма удобного трюка. Мы произносим: "Ceteris paribus"**, и это заклинание по­зволяет нам пренебречь сложными взаимосвязями между интересующей нас проблемой и прочей частью Вселенной.

У Ильи Пригожина, удостоенного в 1977 г. Нобелевской премии за работы по термодина­мике неравновесных систем, подход к решению научных проблем, основанный только на расчленении целого на части, всегда вызывал неудовлетворенность. Лучшие годы своей жизни Пригожин посвятил воссозданию целого из составных частей, будь то био­логия и физика, необходимость и случайность, естественные и гуманитарные науки.

Илья Романович Пригожин родился 25 января 1917г. в Москве. С десятилетнего возраста живет в Бельгии.

Невысокого роста, с седой головой и четко высеченными чертами лица, он, подобно ла­зерному лучу, представляет собой сгусток энергии. Живо интересуясь археологией и изо­бразительным искусством, Пригожин привносит в естественные науки разносторон­ность и универсальность, свойственные лишь недюжинным умам. Вместе с женой Мари­ной, по профессии инженером, и сыном Паскалем Пригожин живет в Брюсселе, где возглавляет группу представителей различных наук, занимающихся развитием и примене­нием его идей в столь, казалось бы, далеких областях, как, например, изучение коллек­тивного по­ведения муравьев, химических реакций в системах с диффузией и диссипатив­ных процес­сов в квантовой теории поля.

Ежегодно Илья Пригожин проводит несколько месяцев в руководимом им Центре по ста­тистической механике и термодинамике при Техасском университете в г. Остин. Для При­гожина было большой радостью и неожиданностью узнать, что за работы по диссипа­тив­ным структурам, возникающим в неравновесных системах в результате протекания нели­нейных процессов, ему присуждена Нобелевская премия. Книга "Порядок из хаоса" напи­сана Пригожиным в соавторстве с Изабеллой Стенгерс, философом, химиком и ис­ториком науки, одно время работавшей в составе Брюссельской группы. Ныне Изабелла Стенгерс живет в Париже и сотрудничает с музеем де ля Виллет.

Книга "Порядок из хаоса" примечательна во многих отношениях. Она спорна и будоражит воображение читателя, изобилует блестящими прозрениями и догадками, подрывающими уверенность в состоятельности наших основополагающих представлений и открываю­щими новые пути к их осмыслению.

Выход в 1979 г. французского варианта книги Пригожина и Стенгерс под названием "Но­вый альянс" ("La nouvelle alliance") вызвал весьма оживленную дискуссию, в которой приняли участие выдающиеся представители различных областей науки и культуры, в том числе и столь далеких, как энтомология и литературная критика.

Тот факт, что английского варианта книги И. Пригожина и И. Стенгерс, изданной или подготавливаемой к изданию на двенадцати языках, пришлось ждать так долго, красноре­чиво свидетельствует об оторванности англоязычного мира. Впрочем, столь длительная задержка имеет и свою положительную сторону: в книге "Порядок из хаоса" нашли от­ражение новейшие идеи Пригожина, в частности его подход ко второму началу термоди­намики, которое он сумел увидеть в совершенно ином свете, чем его предшественники.

Все это позволяет считать работу "Порядок из хаоса" не просто еще одной книгой, а свое­образным стимулом, побуждающим нас к критическому пересмотру целей науки, мето­дов и теоретико-познавательных установок - всего научного мировоззрения. Книгу При­го­жина и Стенгерс можно рассматривать как символ происходящих в наше время исто­риче­ских преобразований в науке, игнорировать которые не может ни один просвещен­ный человек.

Некоторые ученые рисуют картину мира науки как приводимую в действие своей собст­венной внутренней логикой и развивающуюся по своим собственным законам в полной изоляции от окружающего мира. В этой связи нельзя не заметить, что многие научные ги­потезы, теории, метафоры и модели (не говоря уже о решениях, принимаемых учеными всякий раз, когда перед ними встает проблема выбора: стоит ли заняться исследованием той или иной проблемы или предпочтительнее оставить ее без внимания) формируются под влиянием экономических, культурных и политических факторов, действующих за стенами лаборатории.

Я отнюдь не утверждаю, что между экономическим и политическим строем общества и господствующим научным мировоззрением, или "парадигмой", существует тесная парал­лель. Еще в меньшей степени я склонен считать, как это делают марксисты, науку над­стройкой над общественно-экономическим базисом*. Вместе с тем было бы неверно рас­сматривать науку как своего рода независимую переменную. Наука представляет собой открытую систему, которая погружена в общество и связана с ним сетью обратных свя­зей. Наука испытывает на себе сильнейшее воздействие со стороны окружающей ее внешней среды, и развитие науки, вообще говоря, определяется тем, насколько культура восприим­чива к научным идеям.

Возьмем хотя бы совокупность идей и взглядов, сложившихся в XVII и XVIII вв. под об­щим названием классической науки, или ньютонианства. Приверженцы классической науки рисовали картину мира, в которой любое событие однозначно определяется началь­ными условиями, задаваемыми (по крайней мере в принципе) абсолютно точно. В таком мире не было места случайности, все детали его были тщательно подогнаны и находились "в зацеплении", подобно шестерням некоей космической машины.

Широкое распространение механистического мировоззрения совпало с расцветом машин­ной цивилизации. Бог, играющий в кости [Имеется в виду знаменитое выражение Эйн­штейна "Бог не играет в кости" ("God casts the die, not the dice"). - Прим. перев.], был плохо совместим с машинным веком, который с энтузиазмом воспринимал научные тео­рии, изображавшие Вселенную как своего рода гигантский механизм.

Именно механистическое мировоззрение лежит в основе знаменитого изречения Лапласа о том, что существо, способное охватить всю совокупность данных о состоянии Вселен­ной в любой момент времени, могло бы не только точно предсказать будущее, но и до мельчайших подробностей восстановить прошлое. Представление о простой и однород­ной механической Вселенной не только оказало решающее воздействие на ход развития науки, но и оставило заметный отпечаток на других областях человеческой деятельности. Оно явно довлело над умами творцов американской конституции, разработавших струк­туру государственной машины, все звенья которой должны были действовать с безотказ­ностью и точностью часового механизма. Меттерних, настойчиво проводивший в жизнь свой план достижения политического равновесия в Европе, отправляясь в очередной ди­пломатический вояж, неизменно брал с собой в дорогу сочинения Лапласа. Необычайно быстрое развитие фабричной цивилизации с ее огромными грохочущими машинами, бле­стящими достижениями инженерной мысли, строительством железных дорог, созданием новых отраслей промышленности (таких, как сталелитейная, текстильная, автомобильная) - все это, казалось бы, лишь подтверждало правильность представления о Вселенной как о гигантской заводной игрушке.

Однако ныне машинный век горестно оплакивает свой конец, если только столь антропо­морфный термин применим к векам (что касается нашего века, то к нему этот термин применим в полной мере). Закат индустриального века с особой наглядностью продемон­стрировал ограниченность механистической модели реальности.

Разумеется, многие слабые стороны механистической модели были обнаружены задолго до нас. Представление о мере как о часовом механизме с планетами, извечно обращаю­щимися по неизменным орбитам, детерминированным поведением любых равновесных систем и действующими на все без исключения объекты универсальными законами, ко­торые могут быть открыты внешним наблюдателем, - такая модель с самого начала под­верглась уничтожающей критике.

В начале XIX в. термодинамика поставила под сомнение вневременной характер механи­стической картины мира. "Если бы мир был гигантской машиной, - провозгласила термо­динамика, - то такая машина неизбежно должна была бы остановиться, так как запас по­лезной энергии рано или поздно был бы исчерпан". Мировые часы не могли идти вечно, и время обретало новый смысл. Вскоре после этого последователи Дарвина выдвинули про­тивоположную идею. По их мнению, хотя мировая машина, расходуя энергию и пере­ходя из более организованного в менее организованное состояние, и могла замедлять свой ход и даже останавливаться, тем не менее биологические системы должны развиваться только по восходящей линии, переходя из менее организованного в более организованное со­стояние.

В начале XX в. Эйнштейну понадобилось поместить наблюдателя внутрь системы. Миро­вая машина стала выглядеть по-разному (и со всех практически важных точек зрения дей­ствительно различной) в зависимости от того, где находится наблюдатель. Вместе с тем она по-прежнему оставалась детерминистической машиной. Бог еще не приступал к игре в кости. Несколько позднее физики, работавшие в области квантовой механики, и в частно­сти занимавшиеся соотношением неопределенности, предприняли массированное наступ­ление на детерминистическую модель. Они кололи ее острыми копьями, били по ней тяж­кими молотами, пытались подорвать динамитом.

И все же, несмотря на все оговорки, пробелы и недостатки, механистическая парадигма и поныне остается для физиков "точкой отсчета" (о чем необходимо сказать со всей ясно­стью и определенностью, как это и делают Пригожин и Стенгерс), образуя центральное ядро науки в целом. Оказываемое ею и поныне влияние столь сильно, что подавляющее большинство социальных наук, в особенности экономика, все еще находится в ее власти.

Значение книги "Порядок из хаоса" состоит в том, что ее авторы не только находят новые аргументы для критики ньютоновской модели, но и показывают, что претензии ньютони­анства на объяснение реальности и поныне не утратившие силу, хотя и ставшие значи­тельно более умеренными, - совместимы с гораздо более широкой современной картиной мира, созданной усилиями последующих поколений ученых. Пригожин и Стен-герс пока­зывают, что так называемые "универсальные законы" отнюдь не универсальны, а приме­нимы лишь к локальным областям реальности. Именно к этим областям наука приложила наибольшие усилия.

Суть приводимых Пригожиным и Стенгерс аргументов можно было бы резюмировать следующим образом. Авторы книги "Порядок из хаоса" показывают, что в машинный век традиционная наука уделяет основное внимание устойчивости, порядку, однородности и равновесию. Она изучает главным образом замкнутые системы и линейные соотноше­ния, в которых малый сигнал на входе вызывает равномерно во всей области определения ма­лый отклик на выходе.

Неудивительно, что при переходе от индустриального общества с характерными для него огромными затратами энергии, капитала и труда к обществу с высокоразвитой техноло­гией, для которого критическими ресурсами являются информация и технологические но­вовведения, неминуемо возникают новые научные модели мира.

Пригожинская парадигма особенно интересна тем, что она акцентирует внимание на ас­пектах реальности, наиболее характерных для современной стадии ускоренных социаль­ных изменений: разупорядоченности, неустойчивости, разнообразии, неравновесности, нелинейных соотношениях, в которых малый сигнал на входе может вызвать сколь угодно сильный отклик на выходе, и темпоральности - повышенной чувствительности к ходу времени.

Не исключено, что работы Пригожина и его коллег в рамках так называемой Брюссель­ской школы знаменуют очередной этап научной революции, поскольку речь идет о начале нового диалога не только с природой, но и с обществом.

Идеи Брюссельской школы, существенно опирающиеся на работы Пригожина, образуют новую, всеобъемлющую теорию изменения.

В сильно упрощенном виде суть этой теории сводится к следующему. Некоторые части Вселенной действительно могут действовать как механизмы. Таковы замкнутые системы, но они в лучшем случае составляют лишь малую долю физической Вселенной. Большин­ство же систем, представляющих для нас интерес, открыты - они обмениваются энергией или веществом (можно было бы добавить: и информацией) с окружающей средой. К числу открытых систем, без сомнения, принадлежат биологические и социальные сис­темы, а это означает, что любая попытка понять их, в рамках механистической модели, заведомо обречена на провал.

Кроме того, открытый характер подавляющего большинства систем во Вселенной наводит на мысль о том, что реальность отнюдь не является ареной, на которой господствует по­рядок, стабильность и равновесие: главенствующую роль в окружающем нас мире иг­рают неустойчивость и неравновесность.

Если воспользоваться терминологией Пригожина, то можно сказать, что все системы со­держат подсистемы, которые непрестанно флуктуируют. Иногда отдельная флуктуация или комбинация флуктуации может стать (в результате положительной обратной связи) настолько сильной, что существовавшая прежде организация не выдерживает и разруша­ется. В этот переломный момент (который авторы книги называют особой точкой или точкой бифуркации) принципиально невозможно предсказать, в каком направлении бу­дет происходить дальнейшее развитие: станет ли состояние системы хаотическим или она пе­рейдет на новый, более дифференцированный и более высокий уровень упорядо­ченности или организации, который авторы называют диссипативной структурой. (Физи­ческие или химические структуры такого рода получили название диссипативных потому, что для их поддержания требуется больше энергии, чем для поддержания более простых структур, на смену которым они приходят.)

Один из ключевых моментов в острых дискуссиях, развернувшихся вокруг понятия дис­сипативной структуры, связан с тем, что Пригожин подчеркивает возможность спонтан­ного возникновения порядка и организации из беспорядка и хаоса в результате процесса самоорганизации.

Чтобы понять суть этой чрезвычайно плодотворной идеи, необходимо прежде всего про­вести различие между системами равновесными, слабо неравновесными и сильно нерав­новесными.

Представим себе некое племя, находящееся на чрезвычайно низкой ступени развития. Если уровни рождаемости и смертности сбалансированы, то численность племени оста­ется неизменной. Располагая достаточно обильными источниками пищи и других ресур­сов, такое племя входит в качестве неотъемлемой составной части в локальную систему экологического равновесия. Теперь допустим, что уровень рождаемости повысился. Не­большое преобладание рождаемости над смертностью не оказало бы заметного влияния на судьбу племени. Вся система перешла бы в состояние, близкое к равновесному.

Но представим себе, что уровень рождаемости резко возрос. Тогда система оказалась бы сдвинутой в состояние, далекое от равновесия, и на первый план выступили бы нелиней­ные соотношения. Находясь в таком состоянии, системы ведут себя весьма необычно. Они становятся чрезвычайно чувствительными к внешним воздействиям. Слабые сиг­налы на входе системы могут порождать значительные отклики и иногда приводить. к неожидан­ным эффектам. Система в целом может перестраиваться так, что ее поведение кажется нам непредсказуемым.

Многочисленные примеры такого рода самоорганизации читатель найдет на страницах книги Пригожина и Стенгерс. Молекулярный механизм отвода тепла в подогреваемой снизу жидкости при переходе градиента температур через некоторый порог внезапно сме­няется конвекцией, существенно перестраивающей движение жидкости, и миллионы мо­лекул, как по команде, образуют шестиугольные ячейки.

Еще более впечатляющее зрелище представляют собой описанные Пригожиным и Стен­герс "химические часы". Представим себе миллион белых шариков для игры в настольный теннис, перемешанных случайным образом с миллионом таких же черных шариков, хао­тически прыгающих в огромном ящике, в стенке которого имеется стеклянное окошко. Глядя в него, наблюдатель будет в основном видеть серую массу, но время от времени (в зависимости от распределения шариков вблизи окошка в момент наблюдения) масса за стеклом будет казаться ему то черной, то белой.

Представьте себе теперь, что масса шариков за стеклом через равные промежутки времени ("как по часам") попеременно то белеет, то чернеет.

Почему все черные и все белые шарики внезапно организуются так, чтобы попеременно уступать место у окошка шарикам другого цвета?

По всем правилам классической науки ничего подобного происходить не должно. Тем не менее стоит лишь отказаться от шариков для пинг-понга (приведенных лишь для большей наглядности) и обратиться к примеру с молекулами, участвующими в некоторых химиче­ских реакциях, как мы сразу же обнаружим, что такого рода самоорганизация, или упоря­дочение, может происходить и действительно происходит не так, как учат классическая физика и статистическая физика Больцмана.

В состояниях, далеких от равновесия, происходят и другие спонтанные, нередко весьма значительные перераспределения материи во времени и в пространстве. Если мы перей­дем от одномерного пространства к двухмерному или трехмерному, то число возможных типов диссипативных структур резко возрастет, а сами структуры станут необычайно раз­нообразными.

В дополнение к сказанному нельзя не упомянуть еще об одном открытии. Представим себе, что в ходе химической реакции или какого-то другого процесса вырабатывается фермент, присутствие которого стимулирует производство его самого. Специалисты по вычислительной математике и технике говорят в таких случаях о петле положительной обратной связи. В химии аналогичное явление принято называть автокатализом. В неор­ганической химии автокаталитические реакции встречаются редко, но, как показали ис­следования по молекулярной биологии последних десятилетий, петли положительной об­ратной связи (вместе с ингибиторной, или отрицательной, обратной связью и более слож­ными процессами взаимного катализа) составляют самую основу жизни. Именно такие процессы позволяют объяснить, каким образом совершается переход от крохотных ко­мочков ДНК к сложным живым организмам.

Обобщая, мы можем утверждать, что в состояниях, далеких от равновесия, очень слабые возмущения, или флуктуации, могут усиливаться до гигантских волн, разрушающих сло­жившуюся структуру, а это проливает свет на всевозможные процессы качественного или резкого (не постепенного, не эволюционного) изменения. Факты, обнаруженные и поня­тые в результате изучения сильно неравновесных состояний и нелинейных процессов, в сочетании с достаточно сложными системами, наделенными обратными связями, при­вели к созданию совершенно нового подхода, позволяющего установить связь фундамен­таль­ных наук с "периферийными" науками о жизни и, возможно, даже понять некоторые со­циальные процессы.

(Факты, о которых идет речь, имеют не меньшее, если не большее, значение для социаль­ных, экономических или политических реальностей. Такие слова, как "революция", "эко­номический кризис", "технологический сдвиг" и "сдвиг парадигмы", приобретают новые оттенки, когда мы начинаем мыслить о соответствующих понятиях в терминах флуктуа­ций, положительных обратных связей, диссипативных структур, бифуркаций и прочих элементов концептуального лексикона школы Пригожина.) Именно такие широкие пер­спективы открываются перед нами при чтении книги "Порядок из хаоса".

Помимо всего сказанного в книге Пригожина и Стенгерс затронута еще более головолом­ная проблема, возникающая буквально на каждом шагу, - проблема времени.

Пересмотр понятия времени - неотъемлемая составная часть грандиозной революции, происходящей в современной науке и культуре. Важность проблемы времени делает уме­стным небольшое отступление, которое мы совершим прежде, чем переходить к оценке роли Пригожина в ее решении.

В качестве примера возьмем историю. Одним из наиболее значительных вкладов в исто­риографию явились. предложенные Броделем [Бродель Фернан (род. 1902 г.) - француз­ский историк. - Прим. перев.] три временные шкалы. В шкале географического времени длительность событий измеряется в эпохах, или эонах. Гораздо мельче шкала социального времени, используемая при измерении продолжительности событий в экономике, истории отдельных государств и цивилизаций. Еще мельче шкала индивидуального вре­мени - ис­тории событий в жизни того или иного человека.

В социальных науках время, по существу, остается огромным белым пятном. Из антропо­логии известно, сколь сильно отличаются между собой представления о времени различ­ных культур. В одних культурах время циклично - история состоит из бесконечных по­вторений одной и той же цепи событий. В других культурах, включая и нашу собствен­ную, время - дорога, проторенная между прошлым и будущим, по которой идут народы и общества. Встречаются и такие культуры, в которых человеческая жизнь считается ста­ционарной во времени: не мы приближаемся к будущему, а будущее приближается к нам.

Мне уже доводилось писать о том, что каждое общество питает определенное, характер­ное лишь для него временное пристрастие - в зависимости от того, в какой мере оно ак­центирует свое внимание на прошлом, настоящем или будущем. Одно общество живет прошлым, другое может быть целиком поглощено будущим.

Кроме того, каждая культура и каждая личность имеют обыкновение мыслить в терминах временных горизонтов. Одни из нас сосредоточили все помыслы лишь на том, что проис­ходит в данный момент, сейчас. Например, политических деятелей часто критикуют за то, что они не видят дальше собственного носа. О таких деятелях говорят, что их времен­ной горизонт ограничен датой ближайших выборов. Другие из нас предпочитают строить да­лекие планы. Столь различные временные горизонты - один из важнейших, хотя и часто упускаемый из виду, источников социальных и экономических трений.

Несмотря на растущее сознание различий в культурных концепциях времени, социальные науки внесли незначительный вклад в создание самосогласованной теории времени. Такая теория могла бы охватить многие дисциплины - от политики до динамики социальных групп и психологии общения. Она могла бы учитывать, например, то, что в книге "Столк­новение с будущим" ("Future Shock") я назвал предвкушением длительности, - индуциро­ванные нашей культурой предположительные оценки длительности того или иного про­цесса.

Например, мы довольно рано узнаем, что зубы полагается чистить в течение нескольких минут, а не все утро или что, когда папа уходит на работу, он возвращается часов через восемь и что обед может длиться минуты или часы, но отнюдь не год. (Телевидение с его разбиением программ на получасовые и часовые интервалы тонко формирует наши пред­ставления о длительности. Обычно мы не без основания ожидаем, что герой мелодрамы встретит свою возлюбленную, завладеет богатством или выиграет сражение в последние пять минут телепередачи. В США мы интуитивно прогнозируем через определенные про­межутки времени перерывы в телевизионных передачах для показа рекламных объявле­ний.) Наш разум заполнен подобными прогнозами длительности. Разумеется, про­гнозы детского разума во многом отличаются от прогнозов разума взрослого человека, полно­стью адаптировавшегося к социальной среде, и эти различия также являются источ­ником конфликта.

Дети в индустриальном обществе обладают временной тренированностью: они умеют об­ращаться с часами и рано научаются различать довольно малые отрезки времени (вспом­ним хотя бы хорошо знакомую всем ситуацию, когда родители говорят ребенку: "Через три минуты ты должен быть в постели!"). Столь тонко развитое чувство времени нередко отсутствует в аграрном обществе с его замедленными темпами, не требующими столь скрупулезно расписанного по минутам плана на день, как наше вечно спешащее общество.

Понятия, соответствующие социальной и индивидуальной временным шкалам Броделя, не были подвергнуты систематическому анализу в социальных науках. Не предпринималось и сколько-нибудь значительных попыток "состыковать" их с нашими естественнонауч­ными теориями времени, хотя такие понятия не могут не быть связанными с нашими ис­ходными допущениями о физической реальности. Последнее замечание вновь возвращает нас к Пригожину, которого понятие времени неудержимо влекло к себе с детских лет. Как-то Пригожин сообщил мне, что еще в бытность свою студентом был поражен во­пию­щими противоречиями в естественнонаучном подходе к проблеме времени и эти противо­речия стали отправным пунктом всей его дальнейшей деятельности.

В модели мира, построенной Ньютоном и его последователями, время выступало как сво­его рода придаток. Для создателей ньютоновской картины мира любой момент времени в настоящем, прошлом и будущем был неотличим от любого другого момента времени. Планеты могли обращаться вокруг Солнца (часы или какой-нибудь другой простой меха­низм - идти) как вперед, так и назад по времени, ничего не изменяя в самих основах нью­тоновской системы. Именно поэтому в научных кругах за временем в ньютоновской сис­теме закрепилось название обратимого времени.

В XIX в. центр интересов физиков переместился с динамики на термодинамику. После того как было сформулировано второе начало термодинамики, всеобщее внимание не­ожиданно оказалось прикованным к понятию времени. Дело в том, что согласно второму началу термодинамики запас энергии во Вселенной иссякает, а коль скоро мировая ма­шина сбавляет обороты, неотвратимо приближаясь к тепловой смерти, ни один момент времени не тождествен предшествующему. Ход событий во Вселенной невозможно по­вернуть вспять, дабы воспрепятствовать возрастанию энтропии. События в целом невос­производимы, а это означает, что время обладает направленностью, или, если воспользо­ваться выражением Эддингтона, существует стрела времени. Вселенная стареет, а коль скоро это так, время как бы представляет собой улицу с односторонним движением. Оно утрачивает обратимость и становится необратимым.

Не вдаваясь в детали, можно утверждать, что возникновение термодинамики привело ес­тествознание к глубокому расколу в связи с проблемой времени. Более того, даже те, кто считал время необратимым, вскоре разделились на два лагеря. Если запас энергии в сис­теме тает, рассуждали они, то способность системы поддерживать организованные струк­туры ослабевает, отсюда высокоорганизованные структуры распадаются на менее органи­зованные, которые в большей мере наделены случайными элементами. Не следует забы­вать, однако, что именно организация наделяет систему присущим ей разнообразием. По мере того как иссякает запас энергии и возрастает энтропия, в системе нивелируются раз­личия. Следовательно, второе начало термодинамики предсказывает все более одно­родное будущее (прогноз с чисто человеческой точки зрения весьма пессимистический).

Обратимся теперь к проблемам, поднятым Дарвином и его последователями. Считалось, что эволюция отнюдь не приводит к понижению уровня организации и обеднению разно­образия форм. Наоборот, эволюция развивается в противоположном направлении: от про­стого к сложному, от низших форм жизни к высшим, от недифференцированных структур к дифференцированным. С человеческой точки зрения, такой прогноз весьма оптимисти­чен. Старея, Вселенная обретает все более тонкую организацию. Со временем уровень ор­ганизации Вселенной неуклонно повышается.

В указанном выше смысле взгляды приверженцев второго начала термодинамики и дар­винистов по поводу временных изменений во Вселенной уместно охарактеризовать как противоречие в противоречии.

Стремление разрешить эти старые парадоксы приводит Пригожина и Стенгерс к следую­щим вопросам: "какова специфическая структура динамических систем, позволяющая им "отличать прошлое от будущего"? Каков необходимый для такого различения минималь­ный уровень сложности"?

Ответ, к которому приходят Пригожин и Стенгерс, сводится к следующему. Стрела вре­мени проявляет себя лишь в сочетании со случайностью. Только в том случае, когда сис­тема ведет себя достаточно случайным образом, в ее описании возникает различие между прошлым и будущим и, следовательно, необратимость.

В классической, или механистической, науке исходным рубежом событий служат началь­ные условия. Атомы или частицы движутся по мировым линиям, или траекториям. Задав начальные условия, мы можем выпустить из исходной мировой точки траекторию как на­зад по времени - в прошлое, так и вперед по времени - в будущее. С совершенно иной си­туацией мы сталкиваемся при рассмотрении некоторых химических реакций, напри­мер в случае, когда две жидкости, слитые в один сосуд, диффундируют до тех пор, пока смесь не станет однородной, или гомогенной. Обратная диффузия, которая приводила к разде­лению смеси на исходные компоненты, никогда не наблюдается. В любой момент времени смесь отличается от той, которая была в сосуде в предыдущий момент и будет в следую­щий. Весь процесс ориентирован во времени.

В классической науке (по крайней мере на ранних этапах ее развития) такие направленные во времени процессы считались аномалиями, курьезами, обязанными своим происхожде­нием выбору весьма маловероятных начальных условий.

Пригожин и Стенгерс приводят убедительные аргументы, показывающие, что такого рода нестационарные односторонне направленные во времени процессы отнюдь не являются своего рода аберрациями, или отклонениями, от мира с обратимым временем. Гораздо ближе к истине обратное утверждение: редким явлением, или аберрацией с несравненно большим основанием, надлежит считать обратимое время, связанное с замкнутыми сис­темами (если таковые существуют в действительности).

Более того, необратимые процессы являются источником порядка (отсюда и название книги Пригожина и Стенгерс - "Порядок из хаоса"). Тесно связанные с открытостью сис­темы и случайностью, необратимые процессы порождают высокие уровни организации, например диссипативные структуры.

Именно поэтому одним из лейтмотивов предлагаемой вниманию читателя книги служит новая, весьма необычная интерпретация второго начала термодинамики, предложенная авторами. По мнению Пригожина и Стенгерс, энтропия - не просто безостановочное со­скальзывание системы к состоянию, лишенному какой бы то ни было организации. При определенных условиях энтропия становится прародительницей порядка.

Суть предлагаемого авторами подхода к проблеме времени можно охарактеризовать как грандиозный синтез, охватывающий, наряду с обратимым, и необратимое время и показы­вающий взаимосвязь того и другого времени не только на уровне макроскопических, но и на уровне микроскопических и субмикроскопических явлений.

Перед нами дерзновенная попытка собрать воедино то, что было разъято на составные части. Аргументация авторов сложна и не всегда доступна пониманию неподготовленного читателя. Но она изобилует свежими идеями, счастливыми догадками и позволяет устано­вить взаимосвязь, казалось бы, разрозненных (и противоречивых) философских понятий.

Дойдя до соответствующего места в книге, мы начинаем осознавать во всем великолепии глубокий синтез, изложенный на ее страницах. Подчеркивая, что необратимое время не аберрация, а характерная особенность большей части Вселенной, Пригожин и Стенгерс подрывают самые основы классической динамики. Для авторов "Порядка из хаоса" выбор между обратимостью и необратимостью не является выбором одной из двух равноправ­ных альтернатив. Обратимость (по крайней мере если речь идет о достаточно больших промежутках времени) присуща замкнутым системам, необратимость - всей остальной части Вселенной.

Показывая, что при неравновесных условиях энтропия может производить не деградацию, а порядок, организацию и в конечном счете жизнь, Пригожин и Стенгерс подрывают и традиционные представления классической термодинамики.

В свою очередь представление об энтропии как об источнике организации означает, что энтропия утрачивает характер жесткой альтернативы, возникающей перед системами в процессе эволюции: в то время как одни системы вырождаются, другие развиваются по восходящей линии и достигают более высокого уровня организации. Такой объединяю­щий, а не взаимоисключающий подход позволяет биологии и физике сосуществовать, вместо того чтобы находиться в отношении контрадикторной противоположности.

Наконец, нельзя не упомянуть еще об одном синтезе, достигнутом в работе Пригожина и Стенгерс, - установлении ими нового отношения между случайностью и необходимостью.

Роль случайного в окружающем нас мире обсуждается с незапамятных времен - с тех пор, как первобытный охотник споткнулся о подвернувшийся под ноги камень. В Ветхом за­вете миром безраздельно правит божественная воля. Божественному провидению по­слушны не только небесные светила, движущиеся по предначертанным орбитам, но и воля всех и каждого из людей. Создатель всего сущего, бог, воплощает в себе первопричину всех явлений. Все происходящее в этом мире заранее предустановлен. О том, как надле­жит трактовать божественное предопределение и свободу воли, со времен Блаженного Августина и "Каролингского возрождения" велись ожесточенные споры. В растянув­шейся на много веков дискуссии приняли участие Уиклиф [Уиклиф (Виклиф) Джон (около 1355-1384 гг.) - английский реформатор, идеолог "бюргерской ереси". - Прим. перев.], Гус, Лю­тер, Кальвин.

Не счесть интерпретаторов, пытавшихся примирить детерминизм со свободой воли. Одно из предложенных ими хитроумных решений проблемы состояло в признании детермини­рованности всего происходящего в мире божественным предопределением с оговоркой относительно свободы воли индивида. Бог не входит в каждое действие индивида, пре­доставляя тому некую свободу выбора, в пределах которой тот волен принимать решения по своему усмотрению. Таким образом, свобода воли в нижнем этаже мироздания суще­ствует лишь в пределах того "меню", которое обитатель верхнего этажа выбирает на свой вкус.

В "мирской" культуре машинного века жесткий детерминизм в большей или меньшей степени сохранил господствующее положение даже после того, как Гейзенберг и "неопре­делеонисты", казалось бы, потрясли его основы. Такие мыслители, как Рене Том, и по­ныне отвергают идею случайности как иллюзорную и глубоко ненаучную. Столкнувшись со столь сильной философской обструкцией, некоторые рьяные сторонники свободы воли, спонтанности и в конечном счете неопределенности, в частности экзистенциалисты, за­няли не менее бескомпромиссную позицию. (Например, Сартр считает, что индивид "пол­ностью и всегда свободен", хотя в некоторых своих произведениях признает существова­ние реальных ограничений на такую свободу.)

Современные представления о случайности и детерминизме изменились в двух отноше­ниях. Прежде всего возросла их сложность. Вот что говорит по этому поводу известный французский социолог Эдгар Морен, ставший специалистом по эпистемологическим про­блемам:

"Не следует забывать о том, что за последние сто лет проблема детерминизма претерпела существенные изменения... На смену представлениям о высших, не ведающих индивиду­альных различий перманентных законах, безраздельно властвующих над всем происхо­дящим в природе, пришли представления о законах взаимодействия... Но это еще не все: проблема детерминизма превратилась в проблему порядка во Вселенной. Порядок же подразумевает существование в окружающем мире не только "законов", но и чего-то еще: ограничений, инвариантностей, постоянства каких-то соотношений, той или иной регу­лярности... Стирающий всякие различия, обезличивающий подход старого детерминизма сменился всячески подчеркивающим различия эволюционным подходом, основанным на использовании детерминаций".

По мере того как обогащалась концепция детерминизма, предпринимались все новые и новые усилия для признания сосуществования случайного и необходимого, связанных между собой отношением не подчинения, а равноправного партнерства во Вселенной, в одно и то же время организующей и дезорганизующей себя.

Именно здесь и появляются на сцене Пригожин и Стенгерс. Им удается продвинуться еще на один шаг: они не только доказывают (вполне убедительно для меня, но недостаточно убедительно для критиков, подобных математику Рене Тому), что в окружающем нас мире действуют и детерминизм, и случайность, но и прослеживают, каким образом необ­ходимость и случайность великолепно согласуются, дополняя одна другую.

Согласно теории изменения, проистекающей из понятия диссипативной структуры, когда на систему, находящуюся в сильно неравновесном состоянии, действуют, угрожая ее структуре, флуктуации, наступает критический момент - система достигает точки бифур­кации. Пригожин и Стенгерс считают, что в точке бифуркации принципиально невоз­можно предсказать, в какое состояние перейдет система. Случайность подталкивает то, что остается от системы, на новый путь развития, а после того как путь (один из многих возможных) выбран, вновь вступает в силу детерминизм - и так до следующей точки би­фуркации.

Таким образом, в теории Пригожина и Стенгерс случайность и необходимость выступают не как несовместимые противоположности: в судьбе системы случайность и необходи­мость играют важные роли, взаимно дополняя одна другую.

Достигнут в книге Пригожина и Стенгерс и еще один синтез.

Авторы, несомненно, берут на себя большую смелость, повествуя в рамках единого сю­жета об обратимом и необратимом времени, хаосе и порядке, физике и биологии, случай­ности и необходимости, тщательно оговаривая условия существования взаимосвязей ме­жду столь далекими понятиями и областями науки. От рисуемой авторами картины при всей ее спорности веет подлинным величием и мощью.

Но сколь ни дерзок авторский замысел, он далеко не полностью объясняет интерес, пи­таемый широкой читательской аудиторией к книге "Порядок из хаоса". По моему глубо­кому убеждению, не меньшее значение имеют глубокие социальные и даже политические обертоны, возникающие под влиянием чтения книги Пригожина и Стенгерс. Подобно тому как ньютоновская модель породила аналогии в политике, дипломатии и других, ка­залось бы, далеких от науки сферах человеческой деятельности, пригожинская модель также допускает далеко идущие параллели.

Предлагая строгие методы моделирования качественных изменений, Пригожин и Стен­герс позволяют по-новому взглянуть на понятие революции. Объясняя, каким образом ие­рархия неустойчивостей порождает структурные изменения, авторы "Порядка из хаоса" делают особенно прозрачной теорию организации. Им принадлежит также оригинальная трактовка некоторых психологических процессов, например инновационной деятельно­сти, в которой авторы усматривают связь с "несредним" поведением (nonaverage), анало­гичным возникающему в неравновесных условиях.

Еще более важные следствия теория Пригожина и Стенгерс имеет для изучения коллек­тивного поведения. Авторы теории предостерегают против принятия генетических или социобиологических объяснений загадочных или малопонятных сторон социального по­ведения. Многое из того, что обычно относят за счет действия тайных биологических пружин, в действительности порождается не "эгои­стичными" детерминистскими генами, а социальными взаимодействиями в неравновес­ных условиях.

(Например, в одном из недавно проведенных исследований муравьи подразделялись на две категории: "тружеников" и неактивных муравьев, или "лентяев". Особенности, опре­деляющие принадлежность муравьев к той или другой из двух категорий, можно было бы опрометчиво отнести за счет генетической предрасположенности. Однако, как показали исследования, если разрушить сложившиеся в популяции связи, разделив муравьев на две группы, состоящие соответственно только из "тружеников" и только из "лентяев", то в каждой из групп в свою очередь происходит расслоение на "лентяев" и "тружеников". Значительный процент "лентяев" внезапно превращается в прилежных "тружеников"!)

Не удивительно, что экономисты, специалисты по динамике роста городов, географы, за­нимающиеся проблемами народонаселения, экологи и представители многих других на­учных специальностей применяют в своих исследованиях идеи, изложенные в прекрасной книге При-гожина и Стенгерс.

Никто (в том числе и авторы) не в силах извлечь все следствия из столь содержательной и богатой идеями работы, как "Порядок из хаоса". Любого читателя одни места этой замеча­тельной книги заведомо поставят в тупик (некоторые ее страницы слишком специальны для тех, кто не имеет основательной естественнонаучной подготовки), другие - озадачат или послужат стимулом к самостоятельным размышлениям (в особенности если импли­кации из прочитанного попадают "в цель"). Некоторые утверждения авторов читатель встретит довольно скептически, но в целом "Порядок из хаоса", несомненно, обогатит ин­теллектуальный мир каждого, кто его прочитает. Если о достоинствах книги судить по тому, в какой мере она порождает "хорошие" вопросы, то книга Пригожина и Стенгерс отвечает самым высоким критериям. Приведу лишь несколько из вопросов, возникших у меня при ее чтении.

Как можно было бы определить, что такое флуктуация вне стен лаборатории? Что озна­чают в терминологии Пригожина "причина" и "следствие"? Можно с полной уверенно­стью утверждать, что, говоря о молекулах, обменивающихся сигналами для достижения когерентного, или синхронизованного, изменения, авторы отнюдь не впадают в антропо­морфизм. При чтении книги возникает множество других вопросов. Испускают ли все части окружающей среды сигналы все время или лишь время от времени? Не существует ли косвенная, вторичная или n-го порядка связь, позволяющая молекуле или живому ор­ганизму реагировать на сигналы, не воспринимаемые непосредственно из-за отсутствия необходимых для этого рецепторов? (Сигнал, испускаемый окружающей средой и не де­тектируемый индивидом А, может быть воспринят индивидом В и преобразован в сигнал другого рода, для обнаружения которого у А имеется все необходимое. В этом случае ин­дивид В выступает в роли преобразователя сигнала, а индивид А реагирует на измене­ние окружающей среды, о котором получает сигнал по каналу связи второго рода.)

Возникает немало вопросов и в связи с понятием времени. Как авторы используют выдви­нутую гарвардским астрономом Дэвидом Лейзером идею о том, что мы обладаем способ­ностью воспринимать три различные "стрелы времени": стрелу, связанную с непрерыв­ным расширением Вселенной после Большого взрыва; стрелу, связанную с энтропией, и стрелу, связанную с биологической и исторической эволюцией?

Еще один вопрос: насколько революционна ньютоновская революция? Разделяя мнение некоторых историков науки, Пригожин и Стенгерс отмечают неразрывную связь ньюто­новских идей с алхимией и религиозными представлениями более раннего происхожде­ния. Некоторые читатели могут заключить из этих слов, что возникновение ньютониан­ства не было ни скачкообразным, ни революционным. Я все же склонен думать, что про­изведенный Ньютоном переворот в науке не следует рассматривать как результат линей­ного развития более ранних идей. Более того, я убежден, что развитая на страницах "По­рядка из хаоса" теория изменения свидетельствует о несостоятельности подобных "конти­нуалистских" взглядов.

Даже если ньютоновская концепция мира не была вполне оригинальной, это отнюдь не означает, что внутренняя структура ньютоновской модели мира была такой же, как у предшественников Ньютона, или находилась в таком же отношении к окружающему внешнему миру.

Ньютоновская система возникла в эпоху крушения феодализма в Западной Европе, когда социальная система находилась, так сказать, в сильно неравновесном состоянии. Модель мироздания, предложенная представителями классической науки (даже если какие-то ее детали были заимствованы у предшественников), нашла приложение в новых областях и распространилась весьма успешно не только вследствие ее научных достоинств или "пра­вильности", но и потому, что возникавшее тогда индустриальное общество, основан­ное на революционных принципах, представляло необычайно благодатную почву для восприятия новой модели.

Как уже говорилось, машинная цивилизация в попытке обосновать свое место в космиче­ском порядке вещей, ухватилась за ньютоновскую модель и щедро вознаграждала тех, кому удавалось продвинуться хотя бы на шаг в дальнейшем развитии модели. Автоката­лиз происходит не только в химических колбах, но и прежде всего в умах ученых. Эти со­ображения позволяют мне рассматривать ньютоновскую систему знаний как своего рода "культурную диссипативную структуру", толчком к возникновению которой послу­жила социальная флуктуация.

Как я уже отмечал, идеи Пригожина и Стенгерс играют центральную роль в последней по времени научной революции. Есть немалая ирония в том, что я же сам не могу не видеть неразрывной связи этих идей с наследием машинного века и тем явлением, которое полу­чило в моих работах название цивилизации "третьей волны". Если воспользоваться тер­минологией Приго-жина и Стенгерс, то наблюдаемый ныне упадок индустриального об­щества, или общества "второй волны", можно охарактеризовать как бифуркацию циви­лизации, а возникновение более дифференцированного общества "третьей волны" - как переход к новой диссипативной структуре в мировом масштабе. Но коль скоро мы счи­таем приемлемой эту аналогию, почему бы нам не рассматривать точно таким же обра­зом переход от модели Ньютона к модели Пригожина? Несомненно, речь идет лишь об анало­гии, помогающей, однако, уяснить суть дела.

Наконец, вернемся еще раз к по-прежнему острой проблеме случайности и необходимо­сти. Если Пригожин и Стенгерс правы и случайность играет существенную роль лишь в самой точке бифуркации или в ее ближайшей окрестности (а в промежутках между после­довательными бифуркациями разыгрываются строго детерминированные процессы), то не укладывают ли тем самым Пригожин и Стенгерс самую случайность в детерминистиче­скую схему? Не лишают ли они случайность случайности, отводя случаю второстепен­ную роль?

Этот вопрос я имел удовольствие обсуждать за обедом с Пригожиным. Улыбнувшись, тот заметил в ответ: "Вы были бы правы, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что мы никогда не знаем заранее, когда произойдет следующая бифуркация". Случайность возни­кает вновь и вновь, как феникс из пепла.

"Порядок из хаоса" - книга яркая, захватывающе интересная, блестяще написанная. Она будоражит воображение и щедро вознаграждает внимательного читателя. Ее нужно изу­чать, наслаждаться каждой деталью, перечитывать, снова и снова задаваясь вопросами. Эта книга возвращает естественные и гуманитарные науки в мир, где ceteris paribus - миф, в мир, где все остальное редко пребывает в стационарном состоянии, сохраняет тожде­ство или остается неизменным. "Порядок из хаоса" проецирует естествознание на наш со­вре­менный, бурлящий и изменчивый мир с его нестабильностью и неравновесностью. Вы­полняя эту функцию, книга Пригожина и Стенгерс отвечает высшему подлинно творче­скому предназначению: она помогает нам создать новый, не виданный ранее поря­док.

Назад Наверх


Биографическая справка || РАН о Моисееве || Статьи Моисеева ||  Статьи о Моисееве || Сайты ]
 [  Биографиия Пригожина || РАН о Пригожине || Статьи Пригожина || Статьи о Пригожине]
[ Контакты для связи || Конференция "Эволюция Инфосферы" || Виртуальный форум || Трибуна Форума || Голос Чернобыля || Точная Механика || Наши Гости ]
[ Гостевая книга || Пишите нам || На главную страницу || Виртуальный магазин || Поиск ]