Биографическая справка || РАН о Моисееве || Статьи Моисеева || Статьи о Моисееве || Сайты ]
[ Информация о нас  ||  Конференция "Эволюция Инфосферы" || Виртуальный форум || Трибуна Форума || Голос Чернобыля ]
[ Гостевая книга || Пишите нам || На главную страницу ]


Из книги Н. Н. Моисеева   

«Как далеко до завтрашнего дня, Свободные размышления. 1917-1993 М.,МНЭПУ,1997»

Мысль о том, что однажды я, может быть, напишу эту книгу, появилась у меня более 50 лет тому назад — в июне 1942 года.

Мы только что выбрались из нелепой ловушки, откуда, как вскоре поняли, могли бы вообще не выбраться. Последние несколько дней мы шли по колено в грязи по старым торфяным разработкам, где-то к югу от станции Войбокала, не рискуя вылезать на сухую землю: над нами все время барражировал немецкий самолет-разведчик, который мы называли рамой. А в торфяной грязи нас не было видно. Мы тогда еще не знали, что такое Мясной Бор, не знали, что генерал Власов сдался немцам... Мы только искали линию фронта. А ее-то и не было в тех приладожских болота:

Так мы и вышли к станции Войбскала, не найдя линии фронта и не встретив, на наше счастье, ни одного немца.

А дальше была баня, чистое белье  и более или менее сносна еда... И вот я сижу на берегу Ладоги. Передо мной белесая глад воды, уходящая за горизонт, не широкая полоска камышей, в которых прорублены дорожки дл лодок. И кругом разлит удивительный покой. О близком будущем как-то не думается. Мне е приходило в голову, что я могу пс гибнуть. Нет. Вот окончится во» на и пройдут десятилетия. Мне наверное, будет дано многое сделать: я чувствовал в себе столько энергии и силы — таково это свойство юности, как и вера в то, что со мной и не может ничего случиться! Я, конечно, знал, что порой мне будет очень трудно, но был бесконечно убежден, что со всем справлюсь и, может быть, однажды напишу, ко всему пережитому и сделанному, свое послесловие.

 

ПОБЕДА

 

Мы победили. Конец войны — это наша Победа! Моя Победа! Нас, фронтовиков, долго не покидала удивительная радость. Победа вселяла оптимизм, веру в будущее. Горизонты казались необъятными, а энергия людей била через край. Сегодня этот послевоенный феномен мало кто помнит. Еще меньше тех, кто говорит о нем или понимает его, и еще меньше тех, кто хочет его понять. Но это Россия, это ее феномен, и для того чтобы жить в ней, его надо знать и ценить. А что такое Россия, я начал понимать еще на фронте. Но по-настоящему понял ее в первые послевоенные голодные и бедные годы. Сегодня принято, с легкой руки так называемых демократов и эмигрантов последней волны, поливать все черной краской и не замечать тех глубинных пружин, которые оказались способными возродить страну.

И.А. Ильин в своем двухтомнике «Наши задачи» подчеркивает на каждом шагу: Россию нельзя отождествлять с Советской властью, с большевиками. С этим нельзя не согласиться, это верно, но только в принципе. В последние месяцы войны и первые послевоенные годы партия, правительство, сам Сталин имели такую поддержку народа, которую, может быть, никогда никакое правительство, всех времен, не имело! Грандиозность Победы, единство цели, общее ожидание будущего, желание работать во благо его — все это открывало невиданные возможности для страны. Однако воспользоваться всем этим нам по-настоящему не удалось. Теперь мы понимаем, что мы и не могли вос пользоваться в полной мере результатами победы. Система была настроена на обеспечение иных, совсем не народных приоритетов, как и сейчас! Народу не верили, народа боялись, его стремились держать в узде. И люди постепенно теряли веру, угасала энергия, рождалось противопоставление «мы и они », а потом и ненависть к тем, которые «они ».

 

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ГОДЫ

 

Годы с 47-го по 55-й были действительно самыми удивительными годами моей жизни. За эти семь лет я из армейского капитана, полкового вооруженца, превратился сначала в кандидата технических наук, а затем в доктора физико-математических наук, в почтенного профессора и декана престижного факультета самого престижного вуза страны. То, на что у научных мужей уходят десятилетия, а порой и вся жизнь, произошло за считанные годы. Если к этому добавить, что в эти же годы, после ареста моей мачехи, меня прогнали с работы и я был вынужден уехать из Москвы и начать все заново, то получается такая концентрация событий, что я до сих пор удивляюсь — как это все могло случиться. Не понимаю я до сих пор и того, как мне удалось все это пережить. Конечно, была молодость, было здоровье, может быть, и везение. Была, конечно, и невероятная жажда жить и работать. Но главное было в каком-то удивительном сочетании неожиданных удач, человеческой благожелательности и ударов,способных размозжить голову. Ну и были в ту пору, конечно, друзья. А может быть, и страна была другой и время было таким, что все невероятное казалось обыденным.

 

О СЧАСТЬЕ

 

У каждого человека бывали некоторые периоды жизни, которые он выделяет из других, считая их более счастливыми, которые он чаще вспоминает. Особенно наедине с самим собой и особенно в тяжелые минуты, когда он стремится в воспоминаниях о прошлом найти опору в настоящем. У меня было два таких счастливых времени, два отрезка жизни, которые ничем не были омрачены — ни болезнями, ни горем, ни арестами. Первый — это несколько детских лет, когда наша семья жила на Сходне, еще в полном составе. Именно тогда я по-настоящему пережил то, что принято называть счастливым детством, и прочувствовал то, что означает для человека и особенно для ребенка настоящая семья. И эти воспоминания для меня священны. Второй — когда после демобилизации, после ареста моей мачехи и крушения всех моих московских начинаний вдруг я получил настоящую, целиком захватившую меня работу в Ростовском университете. Тогда же у меня появилась собственная семья и родилась моя старшая дочка, вокруг которой вдруг закрутилась совершенно новая, наполненная очарованием жизнь.

 

МОИСЕЕВЫ

 

Мой отец, Николай Сергеевич Моисеев, окончил юридический факультет Московского университета, где специализировался по экономике и статистике. После окончания он был оставлен при университете для «подготовки к профессорскому званию» и направлен в русскую миссию в город Нагасаки для написания докторской диссертации, посвященной экономике стран Дальнего Востока, главным образом истории экономических отношений Японии и Китая.

Во время войны, в 1915 году, отца отозвали в Россию для прохождения воинской службы. В качестве вольноопределяющегося его направили братом милосердия в санитарный поезд на Юго-За-падный фронт. Там он и познакомился с моей мамой, которая работала в том же поезде сестрой милосердия.

Служба отца в армии была недолгой. Через несколько месяцев отозвали из армии и снова напрвили в Японию, но теперь уже не в Нагасаки, а в Токио и не для исследовательской работы и написания диссертации, а в качестве сотрудника какой-то из служб русской дипломатической миссии, где использовалось его знание японского языка и японской экономики.

Нескольких месяцев пребывания в санитарном поезде и месяца жизни в Воскресенском на Десне — имении Н.К. фон Мекка, приемной дочерью которого была моя мать, оказалось достаточным, чтобы отец уехал в Японию со своей молодой женой. Моей маме тогда было 18 лет. Вернулись мои родители в Москву в июле 1917 года за месяц до моего рождения. Отец получил место исполняющего обязанности приват-доцента в Московском университете. Это место давало право читать лекции и получать зарплату — правда, очень скромную по тем временам, но достаточную для жизни, тем более что семья фон Мекк им предоставила двухкомнатную мансарду в своем особняке. Там я и родился.

Дед, Сергей Васильевич Моисеев, был тогда еще на Дальнем Востоке, где он занимал высокий железнодорожный пост — был начальником дальневосточного железнодорожного округа. Дед происходил из старой дворянской семьи, но не земельного дворянства, а служилого. Дед не был помещиком. Во всяком случае, семейные воспоминания не сохранили в памяти рассказов о каких-либо имениях или вообще о земельной собственности и помещичьей деятельности. А вот о перипетиях разной государевой службы воспоминаний было много.

Отец моего деда был последним станционным смотрителем, а позднее почтмейстером в городе Рославле, что на Большой Смоленской дороге. Дед и его младший брат дядя Вася сделались инженерами, а все остальные братья после окончания Кадетского корпуса вышли в офицеры и растворились в бесконечном русском воинстве.

Мой дед женился в преддверии своего сорокалетия на дочери профессора математики университета Святого Владимира в Киеве Ивана Ивановича фон Шперлинга. Мой этот прадед происходил из обрусевшей немецкой семьи,сохранившей,однако, лютеранство и некоторые особенности, свойственные русским немцам, имевшим прибалтийские корни. Так, например, моя бабушка Ольга Ивановна, несмотря на то, что была лютеранкой, ходила только в русскую церковь и очень не любила латышей, хотя, кажется, ни с одним из них никогда не имела дела. Несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте, дед и бабушка прожили большую и, как мне кажется, счастливую жизнь. Ольга Ивановна была человеком во многих отношениях замечательным. Можно сказать без преувеличения, что она была цементом, связывающим большую и очень разбросанную по стране (да и по всему миру) семью. Несмотря на некоторую немецкую педантичность, она была очень добра и отзывчива на чужие беды. И, что очень важно в наш суровый век, была человеком огромного внутреннего мужества. Когда после гибели отца и скоропостижной кончины деда семья осталась практически без всяких средств к существованию, бабушка, уже в очень преклонном возрасте, начала давать уроки немецкого языка. В ней появилась какая-то целеустремленная суровость — поставить внуков на ноги. Бабушка была очень образованным человеком — читала и говорила на трех европейских языках. Хорошо знала не только русскую, но и немецкую и французскую литературу. Она все делала хорошо. Прекрасно готовила, не гнушалась никакой работы, квартира была всегда в идеальном порядке. Бабушка никогда не бывала неряшливо одета. Никто никогда не видел ее в халате или небрежно причесанной. Со мной была строга и тщательно контролировала мои уроки. Я ей обязаночень многим. Хотя понял : увы, слишком поздно.   

ОТЦЫ И ДЕТИ

 

Однажды — это было в 27 или 28-м году — мы с отцом вдвое время его отпуска поехали г кую-то деревню, расположен в верховьях Западной Двины, мо на ее берегу. И прожили едва ли не целый месяц. В нс распоряжении были лодка, уд и все тридцать лет эпопеи о мушкетерах на французском ке. Мы отплывали в какой-нг тихий заливчик, где, по наше»' зумению, должна была бы водиться рыба, становились на якор есть бросали в воду камень на веревке), и начинались увлека ные часы. Мы по очереди следили за удочкой и по очереди читали вслух д'артаньяновские приключения. Как ловилась рыба и лась ли она вообще — я не помню, но все перипетии отважног конца до сих пор могу воспрс сти во всех деталях. Отец был тогда совсем молодым человеком, ему еще не исполнилос сорока — читал Дюма с не меньшим увлечением, чем я.

Такая совместимость пс ний полностью исчезла в по енное время. У меня, к моему глубокому огорчению, уже не было душевных контактов с моими детьми.  Я им был уже неинтересен. быть, это веяние времени. жет, я сам был настолько у своей работой, спортом, ж что не мог отдавать им нужную  частицу собственного «я »? Нужной сердечности? А без это попытки «организовать дух преемственность» были обр А позднее даже простые т более глубоко вникнуть в их жизни категорически ими секались, причем в весьма и даже обидной форме. Та страненность от детей — это, может быть, самое тяжелое которое я несу на склоне утешаю себя мыслью о том, что в таком  разобщении проявляется дух времени – дети в нынешнее время очень критически относятся к отцам. Ведь подобное происходит сейчас почти во всех семьях. То же я видел и за границей — дети очень рано уходят в самостоятельную жизнь. Но мне от этого не легче, душевный вакуум остается незаполненным. Да, эта разобщенность не только личное горе, но оно опасно для нации в целом. Мы лишились очень многого, утеряв ту общность поколений, которая была так характерна для всего русского общества, особенно для интеллигенции и крестьянства.

 

ЧИТАЮ ЛЕКЦИИ

 

По приезде в Ростов без всякой раскачки я оказался невероятно загруженным — прежде всего чтением лекций. И это при полном отсутствии у меня опыта преподавательской работы. Сейчас, когда с тех пор прошло уже более 40 лет, я удивляюсь своей смелости и легкомыслию — как я мог принять на себя столько обязанностей. Уже в своем первом семестре мне поручили читать пять (!) самых разных курсов. И я за все взялся. Первым был курс теоретической механики, который я читал всему факультетскому потоку. Я его еще знал, хотя и с грехом пополам. Кроме того, мне поручили курс теории относительности и римановой геометрии для физиков-теоретиков. Этот курс я слушал у академика Тамма, и у меня сохранились записи лекций. Но об остальных курсах я просто ничего не знал. На освоение сложнейшего курса гидродинамики, который я никогда не изучал, у меня было лишь два-три месяца подготовки. Я читал его прямо «с колес у. то, что вчера выучил, сегодня рассказывал студентам. Мог ли я тогда думать, что через четыре года я буду защищать докторскую диссертацию по... гидродинамике! Все это начало ростовской деятельности мне кажется почти фантастическим. И тогда же я понял — читать лекции куда легче, чем сдавать по ним экзамен!

Кафедра была совсем новой. Нами командовал доцент А. К. Никитин. Ему было уже около 40 лет. Он нам особенно работать не мешал, но за качеством преподавания следил. Ходил на лекции, делал замечания. Однажды он мне преподал урок, оставивший след на всю жизнь. Готовясь к лекциям, я составлял подробный конспект и, беря с собой в аудиторию, часто в него заглядывал, сверяя выкладки и окончательные формулировки. После одной из таких лекций Никитин мне сделал выговор: «Неужели вы не можете подготовиться настолько добросовестно, чтобы не лазить в свои бумажки? » Я покраснел как рак — мне было стыдно. И я научился читать без бумажек. Готовясь к лекциям, я продолжал портить много бумаги и составлять подробные конспекты, но на лекции я ходил уже без всяких записей. Только теперь, когда мне пошла вторая половина восьмого десятка и приходится читать лекции гуманитарного характера, лишенные логики математических доказательств, я беру с собой перечень вопросов, боясь забыть что-нибудь важное.

 

ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ

 

Во время одного из своих приездов в Москву я встретился с профессором Я.И. Секерж-Зеньковичем, специалистом по теории волн и милейшим человеком. Он предложил мне сделать доклад на семинаре Математического института у академика М.В. Келдыша, который тогда был в зените своей научной славы. Ряд блестящих работ по теории несамосопряженных операторов выдвинули его в число самых «острых» математиков «сборной команды мира по математике». Келдыш славился удивительной быстротой сообразительности. Во время семинаров он понимал суть дела не только быстрее всех в аудитории, но, как мне кажется, и самого докладчика.

Если не все, то многое о Келдыше я знал заранее и очень волновался перед семинаром. Мне было дано 15 минут на изложение результата. Только результата — никаких комментариев. Потом Келдыш стал задавать вопросы. Иногда он что-то спрашивал у Я.И. Секерж-Зеньковича, к которому относился весьма почтительно. Главным образом это были библиографические справки и перечисление не знакомых мне имен. В какой-то момент Келдыш задал вопрос. Я было собрался отвечать, но тут вдруг услышал голос Бабенко: «Опять Вы, Мстислав Всеволодович, не поняли, это следует...» И т.д. И... Келдыш стушевался. А был тогда Костя Бабенко таким же, как и я, кандидатом технических наук. Весь семинар продолжался около часа. В результате Мстислав Всеволодович был очень лаконичен: «Теорема простая, но полезная. Могу Ваше сообщение представить в Доклады. Готовьте текст».   

Я сказал, что текст у меня с собой. Он спросил у Якова Ивановича, видел ли он этот текст, и после утвердительного ответа, уже не читая, написал на нем «Представляю». Это была моя первая публикация в весьма престижном журнале «Доклады Академии наук».

 

КАК Я ОСТАВИЛ  АЛЬПИНИЗМ

 

В 1960 году я прекратил свои занятия спортивным альпинизмом. Для этого была причина. Я чуть было не сорвался на относительно легком участке. Это случилось во время восхождения (на стене) на Караташ — невысокую скальную вершину в ущелье Актру на Алтае. Степень трудности невысокая — 4-А и то за счет первых 200 метров довольно крутой стены. Ее-то я прошел без всяких особых трудностей. А дальше начиналось лазанье по довольно пологим скалам, похожим на бараньи лбы, трудности не выше третьей. Мой напарник (я в это время шел первым) крикнул мне снизу: «Забей крюк!» Я этого не сделал, думая, что у меня хватит сил на последние 2-3 метра. Мне их хватило, но на последнем пределе. Я побледнел и долго не мог прийти в себя. Вернувшись в лагерь и рассказывая об этом эпизоде, я остро почувствовал, что фраза, сказанная героем Кторова в прекрасном фильме «Праздник святого Иоргена», относится и ко мне. А сказал он тогда: в профессии жулика главное вовремя смыться! Это в равной степени касается и альпинистов — глаза видят еще по-старому, а силы, увы, уже не те. Такое рассогласование очень опасно. Я почувствовал это на себе. И решил больше не повторять экспериментов. В своей жизни я неукоснительно использовал этот «принцип жулика ». Так, однажды я оставил факультет, затем заведование кафедрой, а еще через несколько лет, воспользовавшись новым положением о советниках, кажется, первым из членов Академии ушел в полную отставку. И сейчас, наедине с компьютером, отвечая только перед ним, я могу еще делать кое-что полезное и мне интересное.

 

СИМПТОМЫ НЕБЛАГОПОЛУЧИЯ

 

Вспоминая первые полтора десятилетия моей московской жизни, мне трудно выделить какие-то особо яркие факты — работа, работа и еще работа! Вычислительный центр Академии наук, где мне предложили, одновременно с работой в Московском физико-техническом институте, сформировать отдел «Вычислительные    методы    в гидродинамике», был одним из академических научных учреждений, которые активно сотрудничали с исследовательскими и проектными организациями, занятыми созданием авиационной и ракетной техники. Нам не приходилось искать задачи — они сами сваливались нам на голову. Причем в значительно большем количестве, чем мы могли тогда переварить. И они были мне по душе, поскольку требовали сочетания физической, инженерной интерпретации с хорошей и трудной математикой. Моим главным партнером было КБ, генеральным конструктором в котором был мой старый знакомый по МВТУ профессор Челомей, хотя приходилось работать и с Королевым, и Янгелем. И все возникавшие задачи были совершенно новыми, с которыми инженеры и физики раньше не сталкивались. Они требовали и новых подходов, и новой математики, и всегда изобретательства. Это было какое-то «научное пиршество »... Но симптомы неблагополучия появились уже тогда, более чем за тридцать лет до начала перестройки. Мы их увидели очень рано, но надеялись, что они еще не говорят о смертельном недуге, и верили в то, что есть надежда, что они постепенно могут быть устранены волею тех, от которых зависят судьбы страны. А то, что эти судьбы зависят от небольшого числа конкретных лиц, считалось аксиомой. Вера в доброго и умного царя всегда бытовала в русском менталитете — еще одна горь-кая утопия. Как она упрощала жизнь — достаточно научить этого умного и все станет на место!

Среди видимых симптомов, может быть, даже важнейшим из них было состояние дел с вычислительной техникой.

 

НОВАЯ ТЕМА: БИОСФЕРА И ОБЩЕСТВО

 

Само по себе исследование феномена ядерной зимы было более чем второстепенным событием в той большой работе, которую я задумал и начал на грани 60-х и 70-х годов. Анализ этого феномена был всего лишь ее фрагментом, причем достаточно случайным. Но именно «история ядерной зимы», которая сначала меня особенно и не интересовала, получила широкую известность и сделала большую рекламу всему направлению, которое я начал развивать в Вычислительном центре Академии наук СССР.

В то же время научные результаты, которые мне представлялись наиболее интересными, так же как и общее понимание смысла проблемы «человек — биосфера" или особенностей самоорганизации материального мира, остались просто незамеченными, а вероятнее всего, и непонятыми. Меня все больше тянуло к содержательному естествознанию и гуманитарным наукам, их объединению. Так, вероятно, происходит со всеми стареющими учеными, у которых пропадает спортивный азарт, уступая место стремлению к «сути вещей», обретению ясностИуК углубленному проникновению во что-то по-настоящему непонятное и лежащее на грани логического и чувственного.

Когда я начал заниматься проблемами эволюции биосферы, взаимоотношением процессов ее развития с развитием общества, мне стало казаться, что я прикасаюсь к святая святых и начинаю догадываться о нечто таком, что мне ранее было совершенно недоступно.

Вот так я начал заниматься изучением биосферы как целостной системы. Проблемы математического моделирования, которые на первом этапе составляли основное содержание этой работы, постепенно уступали свой приоритет вопросам методологическим. Теперь отправной точкой был для меня тот факт, что в Природе все процессы идут под воздействием стохастических факторов и с огромным уровнем неопределенности. В обществе по-иному тоже быть не может! Так постепенно начала формироваться та системе взглядов, которую я позднее назвал универсальным эволюционизмом...

Итак, работы по компьютерному представлению биосферны процессов глобального масштаб и проблем оценки последствий крупномасштабной ядерной войны завершились однажды моей отставкой. Но я перенес ее довольно спокойно, поскольку у меня оказался подготовленным широк фронт работ, носящих методичекий и методологический характ.

Всё к лучшему в этом лучше v-миров, если есть и другие. Оказавшись наедине с компьютером я получил ту свободу для размышлений, которой у меня раньше никогда не было.

И я ею воспользовался.

 «ЭКОЛОГИЯ И ЖИЗНЬ» № 1 '1000

 Назад Наверх

Биографическая справка || РАН о Моисееве || Статьи Моисеева || Статьи о Моисееве || Сайты ]
[ Информация о нас  ||  Конференция "Эволюция Инфосферы" || Виртуальный форум || Трибуна Форума || Голос Чернобыля ]
[ Гостевая книга || Пишите нам || На главную страницу ]